ГРАЖДАНСКАЯ ИНИЦИАТИВА ПО
РАЗВИТИЮ ДВИЖЕНИЯ СВЕРХСОЦИАЛЬНЫХ ОБЩИН

А. Миронов – «Религиозное начало – исходный пункт в осмыслении феномена социального одиночества» (Парадигмы истории и общественного развития, №1, 2016)

Андрей Миронов,
доктор философских наук

РЕЛИГИОЗНОЕ НАЧАЛО —

ИСХОДНЫЙ ПУНКТ В ОСМЫСЛЕНИИ

ФЕНОМЕНА СОЦИАЛЬНОГО ОДИНОЧЕСТВА

На протяжении истории европейской цивилизации религия являлась объединяющим фактором социального сообщества. Общественные и государственные установки, касающиеся совместного существования, базировались на признании Веры в качестве доминирующего основания духовной жизни человека.

Включённость в деятельность церковного института означала реализацию личностного потенциала, подразумевая не только удовлетворение духовных потребностей, но и проявление гражданской позиции. Выполнение основных функций индивида: трудовой, военной, семейной, правовой, — освящались теми религиозными культами, которые были приняты в данном государстве (в дальнейшем в статье акцент делается на христианские конфессии). Степень сопричастности с окружающими зависела от признания за человеком усилий, направленных на благо единоверцев и церкви. Они подтверждали лояльность к официозу, нравственную зрелость, социальную готовность. Поступки трактовались в неразрывной связи мирского и религиозного. В соединении этих двух ценностных парадигм определялась целостность мира, к тому же в фундаментальных принципах противоречий не наблюдалось. Одобряемое и приветствуемое одной институцией находило поддержку у другой. Связь с Богом экстраполировалась на определение своего места в жизни, отношений с окружающими, восприятие социальной действительности. Вера становилась гарантом подлинного выбора, исключавшего безнравственность, зло, нанесение вреда другим. Реализация основных христианских заповедей: милосердия, сострадания, смирения, терпения – неотъемлемая часть социального участия, так как круг членов церковной общины во многом был идентичен кругу, в котором индивид осуществлял свою профессиональную и гражданскую деятельность. Религиозные связи трансформировались в социальные контакты. В этом случае зависимость друг от друга нивелировала личностные взгляды, отличия, способности, имея целью нейтрализовать обстоятельства, провоцирующие общественное размежевание.

Общность в рамках религиозного начала опирается на фундаментальные положения, которые носят нравственный характер. Первое из них – любовь к ближнему, понимаемая вне зависимости от национального, материального, социального, образовательного статуса индивида. Преодоление социальных барьеров возможно через воспитание в себе терпения, смирения, милосердия по отношению к человеку. Осознавая собственную слабость, несовершенство, верующий не должен переносить эти недостатки в сферу взаимодействия с согражданами. Помощь любому рассматривалась как служение Богу. Если человек создан по образу и подобию Божьему, то заслуживает уважительного отношения, несмотря на изъяны личного порядка. Способность победить в себе зло трансформируется в доброжелательность и участие. При этом осознается не общее кровнородственное начало, не этническая сопринадлежность, не групповая общность, а универсальность в восприятии человека.

Самая большая преграда – преодоление эгоистической сущности собственного «Я», неспособность отдать другому часть своего: материального, энергии, эмоций. Ориентация на свои интересы в социальном пространстве воспринимается в качестве нормы поведения, религиозное сознание входит в конфликт с данной установкой. Признавая мир средоточием греха, духовное существование переносится под церковную эгиду.

Динамическое развитие техники, ее вхождение в повседневную жизнь и, как результат, поступательность благополучия и комфорта, либеральные преобразования, изменившие конституции большинства европейских стран в части прав гражданина, рост городского населения, возрастающий процент свободного времени, обязательное начальное образование, возможности мобильного передвижения преображают общественную атмосферу. Свободы, предоставленные индивиду, позволяют выстраивать жизнь в соответствии с личными представлениями. Законы о свободе совести устраняют обязательность церковной сопричастности. Выбор личностной направленности может осуществляться в двух ипостасях: сверхъестественной и естественной. Утверждая, что мир – единственная реальность, человек остается без Бога, без вечности, без Высшего. Теперь он сам хозяин собственной судьбы. Ему предоставлены максимальные возможности самореализации. Другие переводятся в разряд препятствий и конкурентов. Соперничество с ними за материальные блага становится настоятельной необходимостью. Моральный критерий поступка сужается до легитимности и признания обществом, существующим по этим законам. Социальная система старается задать границы проявлениям эгоизма, принимая его в качестве единственного мотива действий. Страх перед наказанием становится единственным ограничением. Фактор двойственности в оценке своих поступков, который присутствует у верующего в виде Вездесущего Бога и человеческого контроля, не позволяющий действий, не совместимых с заповедями, в атеизме упрощается до однолинейной схемы позиционирования. Атомарность, разъединенность декларируются как данность – «все против всех». Опорой для себя может служить только сам человек, а поиск социальной коммуникации – исполнение потребности общественного образа жизни. Вступая в контакт с собственным окружением, индивид должен помнить: другой является потенциальным врагом, претендующим на то, что принадлежит тебе или могло бы принадлежать. Задача, незримо присутствующая в социальном пространстве, вытеснить конкурента, представляющего опасность для личного благополучия. При этом неважно, какие средства используются (национальные, материальные, религиозные, социальные и др.), главное – устранить угрозу в виде другого.

Иерархия, присутствующая в обществе, становится определителем ценности человека, чем выше место, занимаемое в ней, тем больше почета и уважения. Средства достижения успеха не играют существенной роли в определениях общественного мнения. Таким образом, главенствующий статус самодостаточен в признании достоинств индивида. Христианская точка зрения противоположна по смыслу: «Я» принимает «не-Я» как равное перед Богом. Материальный и социальный успех вторичен. Служение, нравственность, благоговение перед Богом дают основание приобщиться к церкви, принимая идею Страшного Суда, когда «тайное станет явным» и скрыть ничего не удается. Для верующего временные масштабы измеряются Вечным, а не сиюминутным. «Я» готово к отождествлению с «Мы» в горизонтальном измерении, так как деньги, власть, слава, почитание преходящи. А вертикальный порядок связан с земным финалом и Вечностью, чего не могут избежать даже «сильные мира сего». Качественное несовпадение позиций вызывает двустороннее недоумение и недоверие. «Ибо все-то в наш век разделились на единицы, всякий уединяется в свою нору, всякий от другого отдаляется, прячется и, что имеет, прячет и кончает тем, что сам от людей отталкивается и сам людей от себя отталкивает. Копит уединенно богатство и думает: сколь силен я теперь и сколь обеспечен, а и не знает, безумный, что чем более копит, тем более погружается в самоубийственное бессилие. Ибо привык надеяться на себя одного и от целого отделился единицей, приучил свою душу не верить в людскую помощь, в людей и человечество, и только и трепещет того, что пропадут его деньги и приобретенные им права его. Повсеместно ныне ум человеческий начинает насмешливо не понимать, что истинное обеспечение лица состоит не в личном уединенном его усилий, а в людской общей целостности» [3, с. 326]. Так в конце XIX века Ф. М. Достоевский охарактеризовал наступающую эпоху.

Притча о милосердном самарянине

Осознание противоречий между требованиями социального мира и религиозными идеями приводит к состоянию раздвоенности, которое становится внутренней проблемой, нуждающейся в разрешении. Участие в церковных праздниках, пожертвования, благотворительность, сбор средств на гуманитарные акции во многом не касаются личностного выбора, не определяют образа жизни, соответствующего христианским истинам, где главной объявляется «Возлюби ближнего твоего как самого себя!». Искание правды, понимание Веры как исключительного, возлагающего особые предписания в повседневном, выделение отношений с Богом в особую сферу сокровенного изменяет мировоззрение. Количество вопросов к себе и миру превосходит имеющиеся ответы, пустота заполняется отчаянием, пессимизмом, безразличием, аморализмом, деструктивностью, социальным одиночеством.

Трудности социальной жизни стимулируют интерес к церковному институту, который становится убежищем от житейских проблем, несправедливости, безразличия. Но в самой церковной среде накопились негативные обстоятельства: отсутствие должной нравственности, формализм милосердия, политизированность религиозных организаций, альянс с государственными структурами. Это формирует недоверие к традиционным конфессиям, увязывает с ними несовершенство человека и общества. Индивид оказывается в ситуации тупика: общество отказало в своей поддержке, но и в альтернативной (по ценностному измерению) форме не оказалось ожидаемого. Нетрадиционные направления уводят адептов в сферу, где каждому внушается идея о спасении через отстраненность от мира. Опыт аскетизма, нестяжательства – одна из первых христианских традиций, соединяющих религиозную мораль c действительностью, через него неоднократно предпринимались попытки разрешения конфликта человека и общества, церкви и государства.

Подавляя в себе желания и побуждения, отказываясь от земных благ и удовольствий, человек компенсирует их высшими целями. Осуществляя насилие над собой, над своей природой, в глазах единомышленников, он приближается к подлинному, утверждает свою преданность Вере. Греховность человеческого существа ассоциировалась с телесностью, угождением ей и, как следствие, направляла к безнравственным поступкам. Аскетический образ жизни прославлялся как единственно возможный, чтобы пресечь свою связь с греховным. В конце XII – начале XIII вв. Франциск Ассизский утверждал «Единственный источник всякого греха – это наше собственное тело». Бедность, переходящая в нищету, умерщвление плоти, заканчивающееся самоистязанием, служение Богу и церкви не во имя земных благ, а «во имя Господа нашего Иисуса Христа вы не должны искать никакого иного имения под небесами» [4, с. 278]. Человеку предоставляется выбор: или формальная Вера, не противоречащая общественным обязанностям и материальному обогащению, или принятие аскетизма, как закона, формирующего всю последующую деятельность, не терпящую никаких исключений, какими бы предлогам они не мотивировались. В уставе братства миноритов сказано: «Братья не должны владеть никаким имением, ни домом, ни местом, ни какой-либо вообще вещью. Паломниками и странниками служи в этом мире Господу в бедности и смирении, да идут они просить милостыню с твердым упованием, и не подобает им стыдиться, ибо Господь из любви к нам сделался нищим в этом мире. Вот всякая высшая вершина той превысокой бедности, которая вас, возлюбленные братья мои, сделала наследниками и царями в Царстве Небесном и, лишив вас богатства вещественного, обогатила вас добродетелью» [2, с. 137].

В XII веке на юге Франции возникает мощное еретическое движение, получившее название «катаров». Представители его называли себя «христиане». Основной своей целью они ставили отречение от духа Зла и возвращение души к Богу. Причина, по которой они были вынуждены противопоставить себя господствующей церкви, раскрывалась в недоверии к миру вследствие его безнравственной жизни. Г.Ч. Ли в своей книге «Инквизиция» приводит примеры, не совпадающие с обязанностями пастыря: разврат, стремление к роскоши, нарушение целибата, мздоимство, телесное пресыщение. Это касается не только рядового священства, но и высших иерархов католической церкви. Не находя примеров достойной жизни в миру, верующий и в церковной среде сталкивался с теми же проблемами, от которых он хотел избавиться в социальной действительности. Оказываясь в амбивалентной ситуации, у него оставался еще один вариант: создать пространство с качественно иной парадигмой существования. Разлад между простотой евангельских истин и тиранией официальной системы ставил вопрос: если Божественное начало находится в мире невидимом и нетелесном, а церковь, как институт, служит миру видимому, телесному, значит она подпала под власть Сатаны, отреклась от заветов И. Христа и его апостолов. В представлении многих христиан того времени безнравственность отдельных священников ассоциировалась с катастрофой самой церкви. Таинства, совершаемые руками, оскверненными грехом, не имеют сакральной силы. Радикальное переустройство предполагало личную нравственность, беспорочность, сверхответственность перед Богом.

Создавая свое учение, катары строили его на принципах доступности. Теологические сложности занимали подчиненное место, фундаментальное концентрировалось в моральной сфере – как человек живет – так и служит Богу. Нравственные требования строились от противного. Осуждались все телесные удовольствия, запрещалось употребление мяса в пищу, возбранялись клятвы и присяги, вся жизнедеятельность сводилась к подготовке предстать перед Всевышним. Только один Отец, один Хозяин, один Государь – И. Христос – «все остальное от лукавого». Вновь посвящаемому в братство задавались следующие вопросы: «Обещаешь ли ты, что отныне не будешь вкушать ни мяса, ни яиц, ни сыру, ничего животного, кроме водного и растительного, что не будешь говорить неправду, не будешь клясться, не будешь вести развратной жизни, не пойдешь один, если будешь иметь возможность найти спутника, что не отречешься от веры из боязни воды, огня или другого какого-либо наказания» [2, с. 580]. Солидарность и нравственное совершенствование – лейтмотив возлагаемых на вступающего в общину обязательств, с их помощью преодолевается отчуждение между людьми. Согласие переподчинить свою жизнь новым ценностям позволяло войти в круг посвященных, т.е. в иную жизненную плоскость. Непримиримость к отступлениям диктовала и непримиримость к собственной слабости, рациональным уловкам, позволявшим найти им оправдание. Жесткость настояний сопряжена с качественно новыми отношениями. Уступая телесной природе, индивид теряет ощущение сопричастности с Вечным, кругом единомышленников, для которых его судьба значима как одного из них, из единого сообщества. Катары практиковали сознательное мученичество: умерщвление плоти в этом мире, что, по их мнению, освобождало от мук загробной жизни. Поэтому самые суровые наказания, пытки, сожжение на костре объявлялись даром, ниспосланным на избранных испытанием Веры. Чувство непохожести на других, проживающих обычную жизнь, формирует уверенность в избранничестве, что видоизменяет представления о мире, собственную самооценку. В этом случае оправдывается социальная изоляция, в которую попадает индивид после смены образа жизни, отличающегося от общепринятого. Для еретика, осознающего разрыв с обществом, исполнение официальных предписаний церкви перестает быть истиной, братья по движению становятся единственной реальностью при том, что только вместе с ними будет достигнута обещанная Вечность. Чем кардинальнее расхождение с привычным, тем меньше шансов вернуться в социальное пространство. Оно становится источником негативных впечатлений. Даже ужесточение предписаний воспринимается как благо, еще крепче привязывающее братьев друг к другу.

Не принимая самого уклада окружающего общества, еретики пытались изменить акценты в иерархии собственной общины. Происхождение, богатство, чины, формальные награды не служили залогом уважения и почитания. Только следование нравственному кодексу, принятому в сообществе, приравнивалось к любви к Богу. Обман, подлог, алчность, двуличие не имели почвы для проявления. Только община коллективным решением могла возложить на человека звание «совершенного», предварительно удостоверившись в его достойной жизни. «Совершенным» становится тот, кто нашел в себе силы отказаться от соблазнов, которые уравнивались с социальным бытием, как царством порока, и посвятить всего себя Богу. Равенство прав позволяет быть уверенным, что твой голос будет услышан, с твоим мнением считаются. Образуется эффект соучастия, где каждый – часть единого, а единое – подавляющая часть собственного «я». Чувство социального одиночества устраняется совместной деятельностью, коллективными собраниями и обсуждениями. Само слово «совершенный» исключало корысть, тщеславие, властолюбие, гедонизм. Претендент сознательно выбирал этот путь, представляя все сложности, которые могут встретиться на его пути к достижению цели.

Погружение в другое духовное измерение избавляет верующего от ряда стереотипов – следует заметить, что этот процесс не обязательно носит характер конфликта. Невнимание к тонкостям общественной «игры» становится органической сущностью, и человек просто выпадает из социума. Предательство, отступление от принципов всегда являет трагедию, подрывает доверие к окружающим, а в некоторых случаях происходит крушение всех мировоззренческих постулатов. Но в светской жизни индивид рискует репутацией, имуществом, кругом общения. Вопросы Веры и предательства измеряется другими мерками. Речь идет о вечности, адовых муках, обреченности души. Верующий, изменяя Богу, совершает насилие над своей сущностью и отказывает себе в Спасении. В социальном существовании предательство нередко подменяется понятием компромисса разумным эгоизмом, сбалансированными интересами и, к сожалению, принимает допустимую форму, вызывая чувство недоверия окружающих к самой социальной системе.

Обмен, предпринятый цивилизацией – материальные блага на Веру – оправдался не в полном объеме. Признанный обществом приоритет науки, техники, либеральных свобод над церковным укладом, абсолютностью нравственных истин, сверхъестественностью устремлений обернулись «болезнью» общества с такими симптомами как разобщенность, аморализм, отчужденность, жестокость. Темпы получения материальных благ совпадают с распространением неверия и атеизма в Европе. Дальнейшая формализация церковных отношений лишает их прежней привлекательности в виде отстаивания прав угнетенных, подвижничества, самопожертвования во имя нуждающихся. Социальная стабильность с новыми вариантами досуга, развлечений, времяпрепровождения магнитизирует личность, поставляя ей все более совершенные формы заполнения духовного вакуума, что на определенный период является действенным. Атомизация человечества, разрыв устоявшихся связей, ослабление родственных отношений, легкая смена партнеров, круга общения создают иллюзорную легкость и мобильность существования, в которой теряется ценность личности, утрачивается сущность человеческих отношений, человек становится средством. Христианская аксиома уникальности человека оспаривается социальными стереотипами. В поучениях митрополита Антония Сурожского сказано: «Нет человека, без которого Вселенная могла бы обойтись, каждый человек – словно камушек в колоссальной, дивной мозаике. Вы знаете, что бывает, если камушек выпадает: постепенно мозаика начинает трескаться и все камни выпадают. И поэтому каждый человек – единственный, неповторимый, не только в его знании Бога. Есть замечательное место в Книге Откровения, где говорится, что в конце времен всякий человек получит имя, которое только он знает и Бог знает, то есть имя, которое его выражает всецело и которое выражает то, что его соотношение с Богом неповторимо, что единственно он знает Бога так, как он Его знает» [1, с. 77].

Не находя понимания в сообществе, индивид ищет иную реальность, иные формы коммуникации, иное нравственное пространство, позволяющие реализовать те качества, которые не востребованы социальной структурой. В этой попытке остается надежда достичь сопричастности с другими через принципы независимые от постоянно меняющейся социальной конъюнктуры. Противопоставление общепринятых стандартов поведения и моральных заповедей формирует чувство разрыва с социальным сообществом и поиск альтернативных путей объединения.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

1. Антоний Сурожский, митрополит. О встрече / Антоний (Блум Андрей Борисович; митрополит Сурожский; 1914–2003). — Клин: Христианская жизнь, 2007. — 255 с.
2. Бемер, Г. Иезуиты / Генрих Бёмер; Ли, Г.Ч. Инквизиция / Генри Чарлз Ли. — СПб.: Изд-во Полигон, 1999. — 1248 с.
3. Достоевский, Ф. М. Братья Карамазовы / Ф. М. Достоевский. — М.: Художественная литература, 1973. — 816 с.
4. Скальфи, Р. «Я с вами до скончания века»: Краткая история католической церкви / Р. Скальфи. — Милан; М.: Христианская Россия, 1998. — 208 с.

СКАЧАТЬ СТАТЬЮ В ФОРМАТЕ DOC: здесь